Задверье

Объявление

текущее время Виспершира: 24 декабря 1976 года; 06:00 - 23:00


погода: метель, одичавшие снеговики;
-20-25 градусов по Цельсию


уголок погибшего поэта:

снаружи ктото в люк стучится
а я не знаю как открыть
меня такому не учили
на космодроме байконур
квестовые должники и дедлайны:

...

Недельное меню:
ГАМБУРГЕРОВАЯ СРЕДА!



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Задверье » шляпа специалиста и прочие жизненные истории; » Мы рождены, чтоб папе было стыдно (W!)


Мы рождены, чтоб папе было стыдно (W!)

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Из мемуаров Траура Венковича, изданных в день его кончины:

"...Должен уведомить вас, дорогие потомки — это был один из самых ярких эпизодов в моей жизни; и, безусловно, один из самых занимательных случаев в моей писательской карьере.
Мистер Липтон... Монтгомери... впрочем, что это я? После всего случившегося я имею полное основание называть его просто «Монти», — Монти, мой дражайший, так робко и мило краснеющий от стыда приятель в тот день действительно поддал жару! Честное слово: черти в аду хвосты бы себе пооткусывали от зависти; уж я-то знаю. Но обо всём по порядку.

Стоял жаркий июльский полдень 1976 года. Десятого числа я давал пресс-конференцию в одном из книжных магазинов этого насквозь провинциального, но жутко дорогого моему сердцу городишке, Виспершире. Поклонники мои, коих набилась в магазине целая толпа, внимали мне с благоговейным трепетом, которого заслуживала каждая строчка моего нового произведения, повествующего о нелёгких жизненных перипетиях двух нежно любящих друг друга сердец. Да, я писал о педиках; тогда это только входило в моду. Порой высокое искусство, в погоне за вдохновением, опускается на самое дно человеческого бытия...
Всё было бы достаточно скучно, право слово, но моему блестящему выступлению помешало появление Монтгомери. О, Монти отличался способностью привлекать к себе внимание всюду, куда бы не направился, и дело заключалось не только в его внушительном росте, верьте мне. А уж дальше началась такая свистопляска — до сих пор иной раз припекает где-то в области печени, едва подумаю об этом!

Памятуя о событиях того славного времени, я, находясь в приступе сердечного вдохновения, подогретого стаканом гурбундского красного, сочинил о случившемся небольшой рассказ, и могу поклясться своей стареющей задницей: всё, описанное ниже  — чистейшая правда.
Итак..."

Отредактировано Stephan Grabowski (28.11.13 20:12:12)

+3

2

Он появился, стоило лишь лучам утреннего солнца впервые проплясать на табличке «Открыто». Как-то стыдливо просочился внутрь, не здороваясь ни с управляющим, ни с кассирами, хотя был отлично знаком и с тем, и с другими, и при прочих обстоятельствах отличался редкой совестливой вежливостью. По ломаной, скорее пьяной, траектории заскользил тенью между стеллажами от отдела к отделу, стараясь выглядеть как можно незаметней в пустом зале – то есть добиваясь совершенно противоположного эффекта.
На счастье странного посетителя, старожилы книжного магазина «Перо и топор» давно успели привыкнуть к подобному поведению: оно не менялось от месяца к месяцу, дополняясь только разнообразными деталями «маскировки». Сегодня в качестве таковых использовались очки, накладные усы и не менее фальшивые бакенбарды (последние окончательно отклеились уже на входе, добавив веселья наблюдающим за пантомимой). На закономерный вопрос  мальчишки-рассыльного и уборщика, новичков в штате служащих, управляющий фыркнул и снисходительно пояснил, что это-де «мистер Липтон явился за своей голубикой», посоветовав дождаться кульминации «вон у тех полок, слева по курсу, третий ряд за ширмой».
Однако  именно сегодня прогнозам не суждено было сбыться. Опыт потерпел поражение от импровизации, мировой паззл не сложился, а звёзды, вместо того, чтобы послушно встать в предписанный астрологической колонкой «Висперширского шёпота» ряд, истерически забились в ламбаде.  Алгоритм оставался верным практически до самого конца. Адвокат исправно топтался возле каждой полки, изображал интерес к пособиям по уходу за лошадьми и усиленно притворялся кем-то ещё. Стоило любому из тихо хихикающих свидетелей по неосторожности чуть подольше задержать на Хадраниэле взгляд, как тот тут же плотнее запахивался в особенно актуальный по случаю тридцатиградусной жары плащ со стоячим воротником. К тому же усы явно стремились повторить печальную судьбу бакенбард и из-за постоянных поправлений вслепую сбились сильно влево.  Всё, как всегда, учитывая непременный томик детективов в руках (иногда, во имя разнообразия, это были готические романы или кулинарные книги) для отвода глаз. Тем не менее, в тот самый момент, когда градус шкалы решительности достигнул значения «Была не была!»,  случился сбой. По всем правилам в каких-нибудь полчаса робкому покупателю следовало добраться до настоящей цели и выудить из-под вороха «изданий для холостяков» тонкий журнал в простой обложке. Припасённый, между прочим, для него по предзаказу в обход таможни и обывательской нравственности.
А  Липтон с целеустремлённостью боевого крейсера нырнул на развилке в прямо противоположный ряд – к разделу бестселлеров. 

Монтгомери и ранее доводилось слышать о Трауре Венковиче, но по достоинству оценить бешеную популярность писателя ему пришлось спустя некоторое время при своеобразных обстоятельствах. На долгой ангельской памяти ещё никогда предварительное слушание не выливалось в жаркую дискуссию между обвиняемым, прокурором и судьёй об обоснованности сюжетных поворотов последней литературной новинки. Тем паче, не заканчивалось полной победой первого с прекращением уголовного дела в благодарность за ценные мысли и железобетонную точку зрения относительно развязки. Признаться, тогда он почувствовал себя лишним на чужом празднике жизни и решил во что бы то ни стало загладить позор незнания. Дело сильно осложняло неудобство, касавшееся конкретно Липтона.
Да, пятьсот лет подряд он регулярно собирал сведения об… об этих отношениях. Жизнь заставила. Узнавал, прикидывал, оценивал, спрашивал совета, копался в душе, дёргался, изводил Камаэль… и не решался. Тотальная неуверенность не позволяла Хадраниэлю твёрдо положиться на собственное мнение. Так возможно ли, что в появившихся на прилавках книгах содержался ответ, который не смогли дать ни десятки  духовников, ни сочувствующие друзья (ангелы и демоны примерно в равных пропорциях)? Способ проверить был лишь один.
Посему Монтгомери Липтон (то есть кто-то ещё) склонился над первым попавшимся под руку изданием,  надолго потеряв чувство времени. Досужие зрители подождали ещё немного, прежде чем окончательно разочароваться и приступить к непосредственным обязанностям. Всё-таки их ждала работа, более того, обременённая хлопотами по подготовке предстоящей конференции.  Огромная красочная вывеска о встрече со знаменитым писателем красовалась с прошлой недели, так что не заметить её на входе мог только слепой.  Или отдельно взятый отчаянно рассеянный ангел.

Чтение оказалось весьма занимательным. Настолько, что увлёкшийся Монти не просто позабыл, что находится отнюдь не в библиотеке, а вообще перестал реагировать на происходящее вокруг.  Из состояния ступора его вывело настойчивое покашливание под правым локтем. Мужчина колоссальным усилием воли оторвался от страницы, на которой главный герой, по совместительству убийца, наконец-то признавался в недозволенной страсти к своему сводному брату, соответственно убитому, чтобы встретиться с чужим сердитым взглядом. Озадаченно моргнул. И резко дёрнулся от неожиданности.
Вокруг него толпились люди. Возможно, со дня открытия магазин не был так основательно забит, чтобы под напором посетителей стены начали прогибаться наружу. В основном Липтона окружали пожилые леди в возрасте от тридцати до бесконечности, гораздо реже мелькали их спутники. В глазах рябило от разноцветного обилия всевозможных праздничных нарядов, наводивших на мысль о торжестве, насчёт которого ангел не имел ни малейшего представления. 
- Вы и Ваши книги занимаете слишком много места, - прошипела старушка, окинув многозначительным взглядом с головы до ног композицию «Монтгомери и стопка покупок в полный рост».  Стоило упомянутой помехе вспомнить, где и при каких обстоятельствах он находится, как бормочущий извинения Липтон мгновенно попытался прикрыть рукой корешки переплётов. Видимо, манёвр вышел не очень удачным, так как разгневанная дама смягчилась:
- О, вижу, Вы здесь тоже, чтобы получить автограф. В таком случае… куда же Вы?
«К кассе и побыстрее!» - мог бы ответить ей сконфуженный Монти, если бы не был так занят непосредственным процессом побега из жуткого места.  Расстояние до выхода насчитывало каких-нибудь двадцать шагов, но поди преодолей их в толкучке!

+3

3

Хоть есть у мужика достойная супруга,
Он ей предпочитает мужеложца-друга.
Он тащит юношей, не дев, к себе в постель.
Вот в грех какой его ввергает хмель!

С этих пылких строк, в которых кит классической бурританской литературы, Торт Цербервилль*, некогда обличил порочные нравы своего окружения, началось выступление Траура Венковича перед его благодарными поклонниками. Многоголовая гидра толпы, словно насекомое о десятках глаз, глаз, сияющих восторгом и любопытством, затаив дыхание, следила за выступлением кумира, жадно ловя каждое слово, вылетавшее из горнила его разгорячённой пасти. Мурмус был в ударе. Заранее полирнув гланды рюмкой коньяка, он мерял твёрдым шагом пространство в центре магазина, где стояли специально приготовленные к его визиту стол и стул. 
Он жёг глаголом. Он грохотал раскатистым басом, грозно хмуря брови, топал ногами, стучал кулаками. Он лютовал и свирепствовал.
Публика впадала в экзистенциальный транс, рукоплескала и требовала не останавливаться. Штефан, казалось, был неутомим. На каждый, даже самый каверзный вопрос у него находился молниеносный ответ, неизменно вырывавший вздохи восхищения из уст слушателей.
Голубой, цвета осенних сумерек пиджак съехал на бок от чересчур усердной жестикуляции владельца. Болтавшийся на шее кроваво-алый галстук демон небрежно перекинул через плечо. Чёрные кудри разметались по вспотевшему лбу. Под конец выступления, вымотавшись, мужчина упал на стул, вытер лоб всё тем же галстуком, в один присест опрокинул в себя очередную стопку горячительного пойла и, решив подвести черту под всем сказанным, разразился степенной проповедью.

— ...Меня часто спрашивают, отчего в своих книгах я так много внимания уделяю проблемам гомосексуализма. Хотя ответ на этот вопрос давно известен читающей меня аудитории. Мои герои — мужчины, такие же, как я сам: они любят, они страдают, они борются за своё право быть счастливыми, невзирая на подножки судьбы и нападки недалёких люмпенов. И так же, как я, они ежедневно становятся жертвами безжалостной машины гомофобии.
По залу пронёсся вздох сожаления. Несколько особо впечатлительных дам промокнули уголки повлажневших глаз кружевными платочками. И даже из некоторых стойких джентльменов, их кавалеров, трагическая ремарка вышибла скупые слёзы сочувствия, вынудив тех стыдливо прятать раскрасневшиеся щёки за хрупкими спинами подруг. Но Мурмус был неумолим. Грубое лицо писателя, исполненное поэтической яростью, напоминало монументальную зарисовку к памятнику революции. Ведай только его эпигоны, что Венкович сам является причиной того, против чего так самоотверженно ратует... Пожалуй, они возлюбили бы его ещё больше.
— Подобно другим социально-психологическим явлениям, ксенофобия коренится как в общественном, так и в индивидуальном сознании. Люди всегда склонны воспринимать и оценивать жизненные явления сквозь призму традиций и ценностей собственной группы, отвергая ценности другой как чуждые и достойные порицания**. Последствия прискорбны. Мыслимо ли представить, чтобы в наш цивилизованный век человека подвергали гонениям только лишь за его ориентацию? Печальна участь этого несчастного: раздираемый страхами и сомнениями, он вынужден прятаться ото всех, будто преступник! Увы, таких бедолаг немало. Возможно даже, один из них прямо сейчас находится среди нас.

В этот момент речь Штефана прервала потасовка в противоположном углу зала. Обернув голову на шум, мужчина расплылся в торжествующем оскале.
— Вы! Милый юноша, — перст демона указал на того, кто последний раз был юношей лет пять назад. — Да-да, именно Вы. Неуклюжая шпала в пятом ряду, между стеллажами о садоводстве и разведении карликовых горилл. Подберите свои бакенбарды и уделите нам пару минут.
Послышался смех. Взоры всех присутствовавших обратились в сторону мистера Липтона. Скромная персона юриста на время оказалась в центре внимания; оглядев ангела с головы до пят, Грабовски коротко присвистнул:
— Чудесный плащ. Достопочтимый господин, видимо, вообразил, что в книжной лавке его может застигнуть гроза с проливным дождём, и решил подстраховаться.
Смех сменился громогласным хохотом. Мурмус снисходительно улыбнулся.
— А может быть, он прячет под этим плащом нечто, не одобряемое общественной моралью? Может быть, опасаясь позора, он, как шпион, проникший на вражескую территорию, захотел тайком вкусить плоды запретного знания? Может быть, он и есть тот пострадавший от наших гомофобски настроенных врагов? Давайте узнаем об этом у него самого.
Под одобрительное улюлюканье публики писатель великодушным жестом пригласил Монтгомери к своему столу.
— Подойдите сюда, сэр. Прошу Вас, — учтиво попросил он со скрытым злорадством. На самом деле необычный покупатель давно привлёк внимание Мурмура, и тот пристально наблюдал за ним с самого начала конференции.
Ряды зрителей сомкнулись ещё плотнее, не давая Липтону прохода. Куда бы он не вздумал повернуть — толпа оттесняла его обратно. Подталкиваемый людским морем, Монти предстал прямо пред бедовые, уже подёрнутые хмельной дымкой очи Грабовски-Венковича.


*А в нашей реальности — Джордж Тэрбервилл.
**Дабы не быть обвинённым в плагиате развращённым прозорливым читателем, честно указываю, что данный отрывок является цитатой из труда И. С. Кона: "Гомофобия как форма ксенофобии".

+3

4


Простота хуже воровства, говорят. Ежели дуракам волю дать, так они умных со свету сживут.©

Доводилось ли вам когда-либо видеть сны о появлении на публике в обнажённом виде? Знакомо ли ощущение огненно-ледяных мурашек, стройными рядами марширующих по спине под дробное перестукивание зубов? Оставались ли ожоги от взглядов, пестрящих со всех сторон алчным любопытством и в то же время по-ханжески добропорядочной брезгливостью? Отворачивались ли от чужих глаз, так бесцеремонно проникающих под кожу в поиске болевых точек – не ведая, что под давлением всё тело и без того превращается в один оголённый нерв?
Если нет, не торопитесь зарекаться: и лучших не минует чаша их. Если да, тем проще будет понять весь ужас положения Монтгомери Липтона, столкнувшегося с кошмаром наяву.
Фальшивые усы, охапка контрабандной литературы и подспудное чувство вины сделали своё дело: ангел напрочь позабыл обо всех благоприобретённых профессиональных навыках публичности. Зато очень ловко завязал собственный язык тремя морскими узлами кряду; не факт, что фигурально.
В полуобморочном состоянии «юноша» покинул приют дружественной стенки (предварительно отлепив себя от той с большим трудом), чтобы проползти вперёд по вмиг образовавшейся дорожке. Монолит живой стены по обе стороны не давал ни свернуть, ни задержаться на месте, да и смыкался за спиной сразу же. Удивительно, как быстро преобразились до того наверняка милые и вполне приятные поодиночке люди, стоило им собраться в сверхорганизм-толпу. Месяцы спустя Липтон не мог понять, почему добрался до жертвенного алтаря без приключений, а уж что мямлил по пути встречным и поперечным, вовсе предпочитал не вспоминать.

- Правда, не уверен, сэр, что… - малоубедительный жест свободной руки подкрепился пронзительно жалобным взглядом травоядного зверька, которого против воли увлекают в волчье логово.
- Знаете, произошла какая-то ошибка. Я вообще ещё собирался присмотреть детектив… - Хадраниэль облизал пересохшие губы. Как ни странно (или наоборот), не прозвучало ни слова лжи: тематическая криминальная макулатура складировалась почти на выходе из здания, пройти мимо неё было нельзя при всём желании.  Стоило отдать должное, маркетинговый ход не хуже стендов со жвачкой и шоколадками у прилавков  универсамов.
Кольцо вокруг смыкалось шипастой удавкой. Присутствие демона рядом положения вовсе не облегчало: изредка обращаясь к насмешнику, Монтгомери лишь безнадёжней терялся, обливался потом, сглатывал и продолжал прижимать к груди импровизированный щит. Становилось всё жарче, будто в магазине включили отопление на полную мощность. А воздух постепенно заканчивался…
Робкие оправдания иссякли, так и не достигнув ушей зрителей. Уход от ответа, тем более откровенный обман противоречили ангельской природе и глубокому убеждению в правильности разграничения «хорошо – плохо». Липтон попросту не мог врать; ради спасения чьей-либо жизни или своей репутации – неважно. Поиск выхода, сиречь побега, окончился не менее бесславно, чем попытка обратить происходящее в шутку. И тогда вконец отчаявшийся ангел сделал ход конём.
Он снял плащ.
Высоченная книжная стопка заняла место на краешке стола, не замедлив опасно накрениться над полом в достоверной пародии на Пиупиузанскую башню: полное собрание сочинений автора, чьё имя Хадраниэль не успел запомнить, а уж на фотографию вовсе не удосужился взглянуть, оказалось многотомным в самом широком смысле этого слова.
Затем адвокат стащил с плеч почти насквозь промокшую ткань и, недолго думая, аккуратно развесил её на спинке единственного в зале стула. Приличия приличиями, но плащ он, между прочим, должен вернуть в надлежащем виде. Не обидится же по-прежнему сидящий  зачинщик свистопляски на такую безделицу, верно?
-  Враги? Боюсь, я прослушал большую часть Вашей речи, – виновато улыбнулся Монтгомери, поправив воротник летней рубашки. Оттенок тона сменился с извиняющегося на насыщенно благожелательный. Смущение из-за необходимости вести беседу с незнакомцем на виду у всех заставляло ангела краснеть, но ведь нельзя быть вовсе невежливым. Особенно при таком наплыве со всех сторон. Ему не было присуще настоящее хладнокровие в принципе, просто чересчур быстро наступила реакция после бурного проявления эмоций. Тем паче, теперь, когда он мог дышать, а не задыхаться, держаться стало значительно легче. Да и торговый зал поддавшееся уговорам воображение наконец-то превратило в другой, понятный и привычный, где ему досталось место, с которого видно всё и всех, - место подсудимого. Больше достоверности придало бы сравнение с цирковой ареной, но Липтон, как и полагалось очень наивным личностям, о нём не подозревал. И тем самым стократно усиливал без того почти полное сходство.
– Зачитался и не заметил, когда собрались все эти добрые люди. Интересная книга, знаете ли, - после некоторых колебаний всё же сообщил собеседнику ангел.  Указательный палец , всё ещё немного скрюченный от пережитого напряжения, выразительно постучал по переплёту верхнего тома.  – Ммм… необычная..?

+3

5

— Необычная не то слово, — согласился Мурмус. Слишком быстро и радостно, чтобы не заподозрить его в планировании очередной подлянки. Однако проницательностью мистер Липтон, кажется, уступал даже своему плащу, посему писатель не счёл нужным попытаться скрыть злокозненность собственных намерений чем-то ещё, кроме обезоруживающе лучезарной улыбки. — Пожалуй, я, с Вашего позволения, рискну зачесть уважаемой аудитории небольшой отрывок из этого нетленного произведения.
Штефан снял книгу с верха стопки. Открыл её якобы наугад, ткнув пальцем в первый попавшийся абзац. Чему-то самодовольно ухмыльнулся. Достал из складок пиджака очки в тонкой золотой оправе и с крайне интеллигентным видом водрузил их на свой крючковатый нос. После чего, оторвав взгляд от книги, посмотрел на загораживавшего ему свет ангела снизу вверх и одновременно сверху вниз:
— О, ну что же Вы! Присядьте. Негоже Вам стоять, право слово. Ещё напечёт драгоценную макушку, — добродушно съехидничал демон, выразительно ткнув пальцем в потолок, до которого голове каланчи-юриста оставалось буквально полвершка, и уступил Монти стул.
Опёршись на угол стола смуглой небритой рукой, Штефан приступил к чтению. Его голос, доселе громкий и сердитый, словно рокот морского прибоя, неожиданно приобрёл плавную мягкость, и слова, сплетаясь в фразы, скользили по его поверхности, будто лодка по тихим речным водам. Бархатный тембр приводил в экстаз молодых дев и заставлял не совсем молодых мужчин нервно теребить воротнички своих рубашек. Мурмур умел эротично читать порнуху. И не только порнуху. Недаром каждую вторую субботу месяца он вёл для всех желающих авторские курсы: "Литературный пикап. Как удовлетворить женщину с помощью толкового словаря". Курсы, что характерно, пользовались успехом.
Отрывок же, который выбрал Штефан, содержал следующие строки:

"...Кожа Грегора на ощупь была тёплой, как парное молоко. Юстаса приводили в трепетный восторг её вид, запах и то невероятное ощущение, когда он прикасался к ней, нежно проводя по поверхности одними кончиками пальцев. Юное, гибкое тело, покрытое бронзовым загаром, в полумраке комнаты казалось отлитым из тёмного металла.
Они трахались. Грегор лежал на спине, обняв ногами талию уже немолодого, но статного и крепкого черноволосого мужчины. Юстас имел задницу парня с напором отбойного молотка. Кончив, он вытер член простынёй и отвалился в сторону.
— Я люблю тебя, милый, — в порыве чувств прошептал брюнет на ухо любовнику, облизнув спёкшиеся губы.
— Я тоже люблю тебя, сладкий, — благодарно отозвался Грегор, откинувшись на подушки, и блаженно прикрыл глаза. Юстас слышал его частое, шумное дыхание, лёжа рядом. Их обоих ещё лихорадило от недавней близости. Старый сержант не мог налюбоваться лицом юноши: этими тонкими, изящными чертами, исполненными ангельской кротости; гладкими колечками кудрей, золотистым пушком над верхней губой, широкими скулами и надменным росчерком бровей. О Боже, он просто бесподобен! Подумать только, что парню едва исполнилось восемнадцать.
— Жаль, что мы не можем быть вместе, — хрипло произнёс Юстас, почувствовав в тот же миг, как на глаза ему навернулись слёзы. Тело ныло приятной истомой, но сердце щемило от тоски.
— Что ты сказал? — переспросил Грегор, повернувшись к мужчине. После оргазма парень был сонным и вялым.
Вдруг он исторг тихий крик, болезненно вздрогнув всем телом. В голосе блондина слышались страх и удивление. Ниже груди у него расплывалось кровавое пятно. Поплывшим взглядом парень посмотрел на Юстаса: тот сидел рядом, сжимая в руке нож. Грегор предпринял попытку подняться, но Юстаст опрокинул его обратно градом новых ударов, в бешенстве вонзая ужасное орудие то в живот, то в грудь.
— Не важно, — рычал он между замахами, как обезумевший зверь.
Мужчина полоснул юношу ножом по горлу. Мышцы легко расслаивались под остро заточенным лезвием. Грегор уже не шевелился. Он был мёртв. Запрокинутая голова безвольно покоилась на смятой подушке. Губы, влажные, блестящие, приоткрыты в безмолвной мольбе. Оставив на них краткий поцелуй, убийца повторил бессильно:
— Не важно...
Потом отбросил окровавленный нож, обнял труп и беззвучно разрыдался.
Он не мог простить себе, что так и не сумел принять эту запретную любовь..."*

Звенящая тишина взорвалась громом аплодисментов. Некоторым из чересчур впечатлительных зрителей сделалось дурно, другим — слишком хорошо; кто-то покидал зал на своих двоих, иных приходилось выносить. Но Грабовски не было никакого дела до творившейся суматохи: его занимал один-единственный слушатель.
— Ну как, сэр? — вкрадчиво поинтересовался он, поглядев на ангела сквозь стёкла очков. Строго, пристально и с особым вниманием, словно кондуктор троллейбуса на безбилетного пассажира. — Ничего не ёкнуло в груди? Или, может быть, немного ниже?
Усмехнувшись, демон захлопнул книгу.
— А писанина, действительно, занимательная. Любопытно, кто же автор сего опуса? — Мурмур демонстративно уставился на обложку. — М! Некто Венкович Т.
"Венкович Т." — именно эта надпись украшала табличку на столе, огромную, вызывающе яркую растяжку над ним, а также бейджик на груди самого Штефана.
Казалось, каждая буква имени и фамилии писателя сейчас искала встречи со взглядом Монтгомери, дабы одним существованием выразить укор его невнимательности.


*Прим. 1: Прошу прощения за сей высококультурный пассаж. За каким-то лешим сел перечитывать Поппи Брайт, и понеслась. Такая вот попытка пародии.
Прим. 2: Похоже, буковка "W" всё-таки must have.

Отредактировано Stephan Grabowski (28.11.13 20:10:09)

+2

6

- Если публика не будет возражать… - ангел нерешительно оглянулся за спину. Заплесневевший жизненный опыт гласил, что когда в присутствии большого скопления людей начинались публичные чтения, выступавшего ждал либо полный разгром – и гранитный камушек в обрамлении незабудок на сиротливой могилке, либо нетленная память – с тем же самым набором, плюс пара десятков памятных венков вдобавок. Разница между победой и поражением, в сущности, заключалась только во времени между первым и окончательным, что неизбежно навевало мысли о тлене, бренности, суете сущего и второй вечерней примерке заказанного гроба у Розмари. Не опоздать бы…
Тем временем вышеназванная публика и не думала протестовать. Скорее, очень, очень, совсем нет.  Алчные взгляды обратились к прежней цели и оставили мелкую и незначительную (три сантиметра разницы не шутка!) в покое. Ему бы обрадоваться, да тихо прикорнуть в сторонке, как сказано. Однако, потеряв злополучное внимание зрителей, адвокат пока не спешил вздыхать с облегчением. Наоборот, напрягся куда сильнее. Мужчина рядом с ним наверняка принадлежал  к по-настоящему популярным гражданам Виспершира. Конечно, в отличие от того же мэра, он не был знаком каждой собаке или хотя бы мистеру Монтгомери Липтону: да, ангел признавал свою неосведомлённость в некоторых вопросах светской жизни города. Зато у слушателей Виктора Пайтона вряд ли так откровенно читалось в глазах обожание пополам с желанием немедленно разорвать предмет поклонения на фантики и сувениры.
В итоге Хадраниэль даже не стал с  укоризной коситься на того, чьей макушке до потолка оставалось не полвершка, а полпальца. Незлую шпильку по поводу роста можно было пропустить. В большом ангельском сердце милосердия хватало на всех, без различения мелких деталей вроде демонизма. Нашлось и глубочайшее сочувствие популярности. Монти с улыбкой устроился на стуле поудобней, всем видом выражая готовность внимать всему, что сочтёт нужным прочесть такой вежливый, очаровательно обходительный собеседник.
Когда именно выражение благодушного одобрения сменилось первыми признаками немой огорошенности, сказать сложно. Возможно, перехода вовсе не понадобилось. Липтон не был  (нет, не был!) девственником, но за истечением срока давности последнего о том упоминания, вполне мог считаться таковым. Неотъемлемая (читай: невыбиваемая) скромность не добавила очков к устойчивости, напротив, подложила хозяину большую хрюкающую свинью. К тому же присутствие зрителей…
Что ж. Он начал скукоживаться. Нет, не просто врастать в столешницу, прикрыв голову руками, будто с секунды на секунду Виспершир должен был стереть с лица Земли как минимум солидный метеорит. Эта стадия была первой, продолжалась недолго и почти сразу же сменилась второй. Монти затрясло, повело из стороны в сторону и вновь впечатало в стол, уже в гораздо более непрезентабельном виде. На третьем этапе он зажмурился так крепко, что начал искриться – и дымиться заодно. Наконец, под финальный аккорд развязки сцены, светлые волосы встали дыбом – все, без исключения. Да, в том числе фальшивые усы на бледном лице и накладные бакенбарды в кармане плаща. Тайну прочих метаморфоз надёжно скрыла одежда, чему оставалось только радоваться.
Липтон не услышал ни тишины, ни оваций, ни стука от ударов тел особо чувствительных особ об пол.  Полубезумный затравленный взгляд вперился сначала в виновника торжества, затем переполз на именную табличку, проскакал до прямоугольника выхода – каким недостижимо далёким тот теперь казался! -  и остановился на кончике носа самого Монтгомери.
- Эт-т-то… было… - он открыл было рот, но моментально сбился.  Развести руками в поддержку неописуемости впечатлений Хадраниэль тоже не мог: левая из близняшек настойчиво шарила по столу в поисках чего-нибудь, а правая, как положено, не знала, что творит другая, и просто нервно трепыхалась в воздухе. Многовековая мудрость «Ищите да огребёте!» подтвердилась в очередной раз. Плодом разведки ощупыванием стал стакан, а чуть погодя – сосуд с жидкостью для стакана. Поскольку Липтону   как раз в этот момент было абсолютно индифферентно, что станет тем спасительным «чем-нибудь», он попросту опрокинул горлышко бутылки в стакан, а стакан – в своё горло (малополезные промежуточные звенья, кои можно было бы пропустить, по-прежнему оставались его коньком).
Художественно взъерошенные, всё ещё наэлектризованные волосы на макушке пришли в движение, на пляшущих кончиках зашипели притухшие было искры. Рядом с  опознанным Т.Венковичем оказалась упрощённая, совсем не страшная копия легендарной Мормоны.
- Учитель! – вопреки злостным наветам трезвенников, алкоголь принёс явную пользу, посодействовав возвращению внутренней сосредоточенности. Или, что вернее, начал тотальное разрушение мозга с тех  центров, которые не отвечали за координацию. Руки Липтона перестали дрожать и заниматься глупостями, а в следующую секунду и вовсе сжали ладонь демона нерасцепляемым замком. Со стороны сцена, возможно, казалась трогательной и самую чуточку двусмысленной.  А между тем сил, вложенных в рукопожатие, хватило бы на то, чтоб согнуть фонарный столб последней модели. 
- Не откажете ли в толике Вашего бесценного опыта? То есть я хотел сказать в автографе.
Руки сжимались всё сильнее. Растерянные голубые глаза молили о помощи.  Коньяк делал своё чёрное дело.

+4

7

Когда ангел с мастерством завзятого пропойцы, не поморщившись, залпом опрокинул в себя стакан высокоградусного горючего двенадцатилетней выдержки и пятизначной стоимости, Штефан окончательно утвердился во мнении, что Монти — его клиент.
— Разумеется, мистер Липтон, — Мурмус горячо обнял недотёпу-адвоката, постаравшись говорить так громко и отчётливо, чтобы звучание произнесённого им имени долетело до слуха даже самых глухих и невнимательных зрителей, — разумеется.
Спустя двадцать минут сумбурного знакомства до писателя наконец-то дошло, что он и Монти уже виделись прежде. В зале суда. Стоит отметить, что судиться Штефан любил так же сильно, как хорошую выпивку. Ну где ещё, как не в суде, можно в полной мере насладиться бессильной яростью разбитого в клочья оппонента и довести до белого каления разом такое количество народу? Мистера М. Липтона из всего адвокатского поголовья, пасущегося в недрах гордского суда, Грабовски помнил лучше всех. Трудно не запомнить человека, обладающего гениальным талантом ходячего генератора курьёзов, достойных, чтобы о них слагали поучительные притчи. И если бы Штефан был чуточку трезвее, он бы сразу признал под фальшивыми бакенбардами морду старого знакомца. Впрочем, если опустить наличие плаща и дурацкого грима, коронная неуклюжесть и характерная манера смущаться, заикаться и смешно краснеть ушами всё равно выдали бы Монтгомери с головой.

Демон с трудом вырвал онемевшую ладонь из потных пальцев адвоката, не перестав при этом ослепительно улыбаться.
— Однако будем справедливы: автограф — возмутительно ничтожная награда за проявленные Вами отвагу и артистизм. Вы просто рождены для сцены, уверяю Вас. Не передать словами, как я признателен Вам за то, что вы почтили нас своим присутствием. В качестве свидетельства моей благодарности Вы получите не только автограф, но и возможность провести сегодняшний вечер, наслаждаясь роскошным ужином в компании Вашего кумира! Меня, то бишь, — писатель картинно пригладил свои непослушные чёрные кудри жестом человека, прошедшего не один десяток фотосессий. Да, он был пьянь, но пьянь импозантная, и никогда не страдал ложной скромностью. С истинной был даже не знаком.

Однако на сей раз покрасоваться ему не дали. Женская часть аудитории, коей, как уже упоминалось, было подавляющее большинство, восприняла новость о свалившемся на Монти счастье с такой же радостью, с какой Адольф Шмитлер воспринял весть о поражении своих войск на Западном фронте. Грабовски, отлично знающий, в каком сегменте литературы ему приходится батрачить, намеренно играл на самых тонких струнах души доверчивого читателя. Его ЦА составляли либо не обременённые жизненным опытом юные девы, либо пожилые матроны, по горло сытые этим самым опытом вследствие ряда неудач на любовном поприще или давно опостылевшего брака с аморфным подобием мужчины. Смыслом жизни тех и других было то дешёвое, вульгарное чтиво, коим снабжал их Венкович, пределом мечтаний — прикоснуться вживую к творцу, созидателю и вдохновителю их трепетных дамских грёз. И сейчас на глазах этих раздраконенных амазонок право воплотить потаённую мечту в реальность уплыло к какому-то ничтожному хрен-с-горынычу. Справедливость была попрана. Оскорблённые леди, выражая охватившее их негодование, в унисон зашипели в адрес адвоката непечатные ругательства. Мистер Липтон мог бы собой гордиться: обрести разом столько злопыхателей несравненно труднее, нежели орду поклонников (уж Мурмусу ли об этом не знать.) Похоже, в ближайшие полгода Монтгомери будет персоной нон-грата в кругах определённого толка, на его почтовый ящик будут пачками приходить письма с угрозами, а однажды утром он, возможно, обнаружит свои ноги в тазике с цементом, а себя самого — на дне моря Спящего в окружении дружелюбно настроенных жаберных хищников. Что ж, такова цена популярности.

Отредактировано Stephan Grabowski (08.12.13 14:21:56)

+2

8

- Вы, должно быть, шутите, - захлопала глазами Мормона в усах Липтона на стуле Венковича.
Его можно было понять. Монтгомери никогда не считал себя неудачником и однозначно радостно (за исключением некоторых моментов, но и в расцвете сил самых жизнерадостных ангелов порой подстерегает депрессия) смотрел на мир. Однако он, по собственному мнению, не был и идиотом, который неверно оценивает свои способности. Монти был неплохим адвокатом.  Виртуозно впутывался в неприятности и ещё лучше втягивал в них других. Наконец, не имел равных противников в скоростном поедании йогуртов!
Но ему катастрофически не везло на счастливые случаи и выигрыши любого рода.
Если на осенней сельскохозяйственной выставке Липтон покупал билет беспроигрышной лотереи, один или пачку, все они оказывались с браком - и вожделенный шоколадный поросёнок неизменно уходил кому-нибудь другому. Если отгадывал ответы в викторине - делал это правильно, но с запозданием, так что любое слово приходилось невпопад. В магазинах на рождественский распродажах он всегда был 9999-м покупателем - и всякий раз ставился о том в известность, мол, какая жалость, давайте-ка вместе поздравим нашего счастливчика, он стоит как раз за Вашей спиной.
Ангел не жаловался. Были у этой ущербности и свои преимущества. Например, в протоколах высших Наблюдателей за Наблюдателями имелся беспрецедентный случай, когда в 1801 году от Р.Х. Хадраниэль оказался единственным из сотни постояльцев мужского пола в портовой гостинице, которого не вытащили из постели и не забрили в солдаты рекрутёры. А всего-то и нужно было смотреть не вниз, а вверх, он-то здоровался.
Как-то естественно стало считать, что ни одного внезапного приза ему не обломится.
И вот оно. Перед Липтоном стоит известный романист и утверждает, что Липтон же заслужил целый ужин. И вот они, обойдённые и обездоленные, собрались в полукруг и смотрят так страшно и странно, что сомнений не остаётся: на месте адвоката должны были быть они. То есть кто-то один, но каждый из присутствующих вряд ли сомневался, что рукопожатие и острые рёбрышки к красному предназначены именно ему.
На смену удивлению пришло чистой воды беспокойство. Полупьяный ангел соображал тоже наполовину, однако в том, что не называл своего имени, был уверен, как ни в чём ином.
- Мы встречались? - фраза сползла  с одеревеневшего от коньячного ожога языка с ясным подтекстом: "..в зале суда? Но если так, то почему Вы здесь, а не там?" - Венок Траурович? Мм... Траур Гирляндович? То есть...
Адвокат задумчиво поскреб макушку. Происходящее чересчур уж смахивало на большой розыгрыш с непонятными целями. Это объяснение тоже не ровно укладывалось  в рамки личной кармы Хадраниэля, зато хотя бы не размывало её целиком.
Раскрасневшаяся физиономия ангела начала медленно расплываться в улыбке. Складка между бровями идеально разгладилась, отрикошетив к смеющимся глазам десятком морщин-лучиков.
- А! – воскликнул Липтон, попытавшись приподняться со стула и цепляясь за шаткую книжную башню. – Я понял. Это скрытая камера, да? А оператор сидит за одной из полок!
Перст указующий, нимало не колеблясь, обвёл полный круг. Монти не был уверен, куда показывает, так что решил подстраховаться. По его наводке предполагаемый резидент с камерой притаился везде – буквально везде, без исключений.
Эффект фраза возымела почти мгновенный. Теперь уже на лицах благовоспитанных дам вокруг можно было прочесть смятение, не так давно владевшее Хадраниэлем. В самом деле, раз уж их кумир безусловно популярен, то почему бы телевидению вправду не присутствовать на встрече. Зацензуренное мурлыканьем алкоголя в ушах бормотание стихло. Большинство растерянных фанаток, не сговариваясь и не переглядываясь, начали прихорашиваться и поправлять причёски. Кто-то уже вовсю орудовал пуховкой с пудрой, причём в непосредственной близости: Липтон не на шутку расчихался в эпицентре настоящей пыльной бури.
Тут бы ему и угомониться. И, если бы манёвр на самую малость нёс подоплёку неискренности, он бы так и сделал. Переждал, пока негодование вокруг поутихнет, перетёк для устойчивости в нижние слои атмосферы, поближе к верхним пластам литосферы (ноги держали уже с трудом) – и смылся. Но раздухарившийся Монти и не думал закрывать рот.
- А Вы, сударыня, вероятно, приглашённая гостья, не так ли? – обратился он к ближайшей соседке в вычурной шляпке. - Уверен, что видел Вас где-то… где-то… где-то видел! Позвольте выразить своё почтение.
Прежнее преимущество скученности обернулось западнёй, и на сей раз не для Монтгомери. Старушке, возможно, польщённой восхищением совершенно незнакомого мужчины, однако вовсе не хотелось принимать лобызание руки от него же – в особенности после того, как ту надёжно продезинфицировали крепким дыханием. Да и благосклонность увяла, стоило непостоянному Липтону обратиться почти с теми же комплиментами и идентичными домогательствами ко второй, третьей, четвёртой женщине…
Стоило признать, хоть что-то получалось у Монти отменно. Никто не знал, а у него в кладовке спрятан манекен, предназначенный для единственной цели: научиться правильно и красиво целовать руку. Вполне определённую руку, к тому же мужскую, поэтому безликая пластмассовая копия, купленная в сувенирном магазине, почти не уступала величиной самому ангелу, к тому же, заранее была облачена в украденные тайком из чужих запасов джинсы и старый свитер с оленями. Липтон, как многие старомодно бестолковые романтики, твёрдо полагал, что момент, который потребует от него максимум решительности, он упадёт на колено с букетом в руках и... собственно, предварительная практика не помешает.
Как показала жизнь, навык пригодился раньше, чем наступил час Х: рассудив, что, если собравшиеся снова начнут на него наплыв, то уж первые ряды какое-то время побудут в ступоре, ангел не особенно стеснялся. В итоге по залу был сделан почти полный круг; дело портило только то, что отчаянно косящий Монтгомери нередко ошибался, начинал путь заново, снова сбивался, но сдаваться и не думал. Лёгкое-лёгкое тело с пустой-пустой головой влекло его… говорить приятные слова и дарить улыбки, а почему бы и нет?
Наконец, показался рубеж: худощавая пожилая женщина лет сорока, очень похожая на няню Хадраниэля, если бы у него когда-нибудь была няня.
- Мадам, - порядком отлупцованный (в основном мужьями) за короткое время своей одиссеи и, как обычно, нимало тем ни смущённый адвокат склонился в последнем поклоне, благоговейно прижимаясь губами к тыльной стороне. – Прекрасный день сегодня, согласны?
Первым пришло смутное ощущение, будто он внезапно поздоровался со старым другом. С этой самой рукой они уже определённо успели встречаться, только где? Ни дружище манекен, ни любая из прежде виденных женских ручек не отличались повышенной волосатостью. Да ещё размер XXXL…
За спиной Липтона громко щёлкнул затвор первого фотоаппарата.

+3

9

Среди адептов некоторых атавистичных религий бытует архаичное предубеждение, что мол-де все на свете беды — от Лукавого. Бесы и черти, джинны и ракшасы, даже гремлины и пикси — злые духи многолики, вездесущи, денно и нощно вынашивают планы по учинению козней ничего не подозревающим смертным. Нет, нет и ещё раз нет! Во всех злоключениях человечества повинны одни только ангелы. (И, пожалуй, платное образование.) Маленький интеллигентный дебош в исполнении спиртонеусточивого херувима лишний раз послужил доказательством тому, что бухое Добро много страшнее трезвого Зла и способно натворить дел. Бог ведь и тот, говорят, мир по пьяни создал.

Мурмусу пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать охватившего его веселья; хотя под конец эффектного променада Монти по залу смех уже вовсю щекотал демону горло. И лишь когда его собственная грубая мужицкая лапа неожиданно отведала куртуазных ласк, не предусмотренных традиционным этикетом, Штефан несколько посмурнел и набычился, едва удержавшись от желания выбить незадачливому джентльмену весь верхний зубной ряд.
— Ну-ну, это уже лишнее, — усмехнулся демон, вытерев обслюнявленную ладонь о брюки.— Вы ещё успеете выразить мне восхищение своими губами, когда мы останемся тет-а-тет, мой милый друг.

Облобызав шишковатые персты писателя в присутствии возмущённых до предела барышень, Монтгомери подписал себе смертный приговор. Ни одна на свете страховая компания теперь не рискнула бы взять над ним опеку. Все эти леди, дамы, синьоры, фемины, обуреваемые жаждой мести, подогретой простой женской ревностью, явно замыслили устроить над адвокатом лютую расправу. Намечался нехилый бугурт. Но Мурмуса всё это ничуть не волновало; напротив — он выглядел спокойным и довольным, словно кошак, выжравший втайне от хозяев таз валерьянки. Ненависть вибрировала в воздухе. Демон Нетерпимости, чувствуя её хмельной дух, начал лосниться и хорошеть буквально на глазах. Поборов брезгливость, он с той же натянутой глянцевой улыбкой расцеловал окосевшего юриста в обе щёки, пока вспышки фотокамер осеняли милующуюся парочку россыпью ярких белых сполохов.
— Вы влипли, — незаметно сообщил Грабовски ангелу на ухо доверительным тоном, будто не сам (не без помощи дурошлёпства Липтона, конечно) срежиссировал этот инфернальный спектакль. — Но не тревожьтесь: я вытащу Вашу сладкую задницу из этой передряги.
Интимный шёпот демона потонул и развеялся в клокочущем недовольном бормотании и матерных выкриках.
— Ну что же вы! Поаплодируйте нашему герою, — с лёгким укором обратился писатель к присутствовавшим. Послышались жидкие хлопки, удары сумочек о чьи-то макушки, пристыженный лепет: «Ой, прости, дорогая». Потом в сторону Монти полетели пудреницы, помада, расчёски, пуховки, крючки для вязания, тёрки для сыра, щётки для обуви, заколки, ручки, резинки, карманные вибраторы и прочий мелкий женский скарб, вытряхнутый по случаю из бездонных глубин косметичек и ридикюлей.

Поняв, что пора опускать занавес, Грабовски вскинул руку в предупредительном жесте. Аудитория замерла, словно кобра под прицелом дудки факира. Откашлявшись и поправив галстук, Штефан как ни в чём не бывало оттарабанил:
— Уважаемые дамы и все остальные! Напоминаю вам, что спонсор нашего мероприятия — презервативы «Красная Шапочка». Презервативы «Красная Шапочка» — «Нам не страшен серый волк». — Раскланявшись, Мурмур торжественно продекламировал: — «Если дядя с дядей нежен, СПИД, ребятки, неизбежен!» Не забывайте предохраняться.
Отработав проплаченный гонорар, демон схватил со стола недопитую бутыль коньяка, свободной рукой сгрёб Монти за шиворот рубашки, после чего со скоростью, близкой к сверхсветовой, утащил обоих прочь из зала через чёрный выход. Вовремя: человеческая масса, ощетинившись десятками рук, в едином порыве ринулась в погоню за мужчинами, но наткнулась на запертую дверь. До слуха беглецов донёсся зловещий скрежет наманикюренных ногтей, царапавших лакированное дерево.

Поплутав немного по подсобным помещениям, оба вывалились на залитую солнцем улицу. Снаружи был припаркован длинный лимузин нежно-бирюзового цвета. Расположившись на заднем сиденье, Мурмур адресовал своего спутнику выразительный взгляд, полный томных надежд и мечтаний, и похлопал ладонью по месту рядом с собой. Обычно в книгах Венковича персонажи вроде Липтона если и путешествовали колёсным транспортом, то исключительно в багажнике автомобиля и только до ближайшей лесополосы; но Штефан решил, что не лишним будет проявить по отношению к адвокату немного такта. А то вдруг ещё сорвётся и убежит. Хотя бежать Монти в этом случае, судя по всему, предстоит недалеко и недолго: разъярённые читательницы, скумекав, что их самым наглым образом обманули, надули и обвели вокруг пальца, бросились через центральный вход на улицу и вот-вот должны были настигнуть свою жертву. В лучшем случае Монти грозило быть растоптанным батальоном изящных шпилек и каблучков; в худшем — познать все радости любительской кастрации в полевых условиях. (Чтобы неповадно и нечем, значит, было домогаться неженатых кумиров.) Может быть, поддатый ангел осознал всю плачевность своего положения. Может быть, его манила бутылка коньяка в руках Штефана. Представительский «Морс-Морж» принял на борт ещё одного пассажира, демон дал знак водителю, и вскоре разочарованным преследовательницам оставалось только рыть носом землю, горевать об упущенной дичи и так и не полученных автографах. В утешение им остался лишь забытый впопыхах плащ адвоката, оставшийся висеть на спинке стула в магазине. За неимением лучшего, дамы решили отыграться на нём. Плащ сполна расплатился за прегрешения своего владельца: несчастную шмотку пороли, били, валяли по земле, облили кислотой, набили соломой и под ритуальные песнопения сожгли чучело Монтгомери на площади перед магазином.

+1

10

Нет. Как бы того ни хотелось, на сей раз Провидение не снизошло до спасения простофили, наглым образом исчерпавшего лимит высшего терпения. Большая волосатая рука не оказалась каким-нибудь прискорбным, но всё же объяснимым атавизмом случайно встреченной женщины. Она, как и следовало ожидать, была надёжно прикреплена к телу мужчины. Стоило пониманию сотворённого преодолеть хмельную завесу на пути к мозгу, как короткое замыкание начисто пережгло контакты без возможности скорого восстановления. Возмущённый непотребным поведением хозяина дух покинул долговязое тело, едва не сбив по пути неосторожно зазевавшихся зрителей.  Липтон не успел ни возмутиться, ни извиниться, ни даже – ни-че-го. Ангел попросту обратился в фигурный соляной столп, изображающий памятник довольно далёкому родственнику человекообразных приматов: поколебавшись между традиционной овальной формой предельного изумления и модернизированной квадратурой круга, глаза, наконец, стали абсолютно круглыми и странно пустыми***.   
Всё оставшееся до финального хлопка дверью время забрасывали метафорическими камнями, трясли и таскали абсолютно невменяемого Монти. Пожалуй, он доставил писателю немало хлопот: двухметровая, без того тяжёлая тушка, превратилась в совсем уж неподъёмную и весьма неудобную при транспортировка. А уж согнулся и обмяк только когда солдатиком упал на указанное место.

- Шт..шт..што…што же я н’делал… - забормотал Липтон, неуклюже заваливаясь будто бы во все стороны одновременно. На месте, предназначавшемся рослому статному мужчине, временно восседал и пытался спрятаться в кожаной обивке согбенный, подбитый горем птенец. Неестественно широко раскрытые глаза, наконец, смогли обрести прежнюю форму и даже виновато прищуриться. Он даже как-то враз помолодел, растеряв остатки уверенности, стал ломким, почти прозрачным: тронешь - неизбежно сломается. Если бы сейчас духовная сущность Хадраниэля вздумала закапризничать и проявиться вовне, его соседа по лимузину с ног до головы засыпало бы остатками метафизической роскоши: ангельские крылья линяли со страшной скоростью и грозили вовсе осыпаться, а нимб трещал и мигал, как вот-вот собирающаяся перегореть лампочка.
- Б’же.. Боже мой.. Что я ему скажу, как посмотрю в глаза…
Убиваться, так с размахом. Как только смертельная опасность исчезла из виду, адвокат тут же о ней начисто забыл. Разумеется, он помнил, что, как и когда произошло – в том-то и состояла катастрофа – и, тем более, не собирался быть неблагодарным к благородному спасителю. Однако привычка зацикливаться только на одной, действительно волнующей проблеме, вытравляла из сознания всё, что каким бы то ни было образом мелькало на периферии и могло подождать. На данный момент всё существо   Монтгомери Липтона занимал вопрос: как показаться перед Камаэль.
В том, что он сделает это и сделает добровольно, сомнений даже не возникало.  Впрочем, как и намерения схитрить, утаить или переиначить хотя бы ту часть правды, которая останется за кадром  утренних газетных выпусков и прочих пикантных выбросов жёлтой прессы.  Соскребёт обрывки совести и достоинства  с чужих подмёток, а потом пойдёт и выложит всё, как на духу, едва только уймётся дрожь в ногах, а в глазах перестанут плясать отпечатки зловещих ухмылок милейших дам из книжного магазина. Если процесс затянется – поползёт на четвереньках, пробивая себе дорогу твердолобой головой… ну, или просто лавируя между мусорными баками и углами домов, вместо того, чтобы их сбивать. Или вовсе покинет бренное беспутное тело и прилетит бесплотным духом под двери гостиницы, так или иначе. Но видеть лицо Натана, когда придётся говорить, что целовал руку почти незнакомому мужчине
От желания схватиться за дверную ручку и выскочить из лимузина на полном ходу зачесались не только руки, но и кончики ушей.  В какой-то момент Хадраниэль был близок к натуральному насилию. Что, впрочем, в его понимании не перерастало во что-то серьёзней намерения перескочить через  Венковича и задать стрекача через полуоткрытое окно. Просочится как-нибудь, будто в первый раз.
- Она меня убьёт, - фраза прозвучала особенно чётко, когда Липтон оторвал ладони, прилипшие к лицу, чтобы посмотреть на демона. Начавшая было зарождаться решимость, по содержанию мало расходящаяся с суицидальным настроем, влила силы в увядшее тело и распрямила позвоночник. Начавший уже намечаться на скуле синяк (кажется, это была серебряная табакерка. Зачем женщине серебряная табакерка?!) воинственно сверкнул в темноте. По всему выходило, что ангела охватила следующая за непониманием и ужасом стадия – храбрость, свойственная полному отчаянию. – Или ещё хуже – бросит. Убьёт и бросит. Уйдёт. Совсем уйдёт. Вы не поймёте, он такой чувствительный. Как я посмею вымолить прощение?
Бессвязность речи вплотную приблизилась к отметке опасного бреда. Без спроса изливая душу, Монти не утруждал себя хоть сколько-нибудь понятными объяснениями: он-то точно знал, что говорит об одном и том же человеке! То есть ангеле. Ангелице.  Камаэль. Натане. Жене. Друге. Ааааааааа…
Чувствуя, что голова вот-вот лопнет на несколько равновеликих кусков – по осколку на каждое определение Эрхарта – мужчина одновременно ногтями и зубами разодрал узел галстука, чтобы потуже завязать его прямо над ушами. Боль поутихла. Стыд – ни капельки.  Хватит с него на сегодня, а вот конкретно чего, ещё нужно понять.
- Позвольте? - рискованно оптимистичное рассуждение «хуже уже не будет» начисто сорвало обычно надёжно зафиксированный и проржавевший стоп-кран контроля. Корень всех бед – зелёный змий парадоксального янтарного цвета в стеклянном гробике обнаружился по запаху. Липтон нащупал бутылку где-то в районе правого подреберья (к слову, чужого) и мягко выудил её на свободу. Сделал новый большой глоток, закашлялся, но добавил ещё; то ли для храбрости, то ли от безысходности.
- Пожалуйста, не могли бы Вы меня высадить где-нибудь здесь? – он не знал, подходит ли для владельца шикарного авто фраза, привычная большинству таксистов, но надеялся на некий дух корпоративного согласия и понимания пусть и случайных пассажиров с полуслова. – Или уж, если будете так добры… поближе к гостинице «Ниже всяких похвал»?
Тон висельника, добровольно шагающего на эшафот, оборвался на середине фразы, чтобы обернуться полузадушенным стоном вперемешку с пьяной икотой. Вспомнив, что с последней ему советовали бороться с помощью тринадцати маленьких глотков жидкости, Липтон вновь присосался к (если не сказать "всосался в") бутылке.
- Простите, мне так жаль.

off: предсказуемо вдарился в лирику, да..

+2

11

В салоне было прохладно, просторно. Пахло дорогой кожаной обивкой. Занавешенные плотной тканью окна не пропускали свет, в темноте мелькал огонёк зажжённой сигареты. Расплывчатый абрис лица писателя тонул в клубах дыма. Штефан морщился, курил, слушал сопливые стенания адвоката, перемежавшиеся характерным бульканьем и пьяным иканием. Чувака круто вштырило. Если дело дошло до экзистенций в духе «я козёл вилорогий» и откровений на тему «есть у меня одна тян», значит, мистер Липтон уже достиг нужной кондиции.

— Успокойтесь. — Демон потушил окурок в пепельнице. — Я ни слова не разберу.

Грабовски действительно ни ангела не понимал, кто эти загадочные «он», «она» и какие не установленные законом отношения связывают их двоих с обаяшкой-юристом, которого заподозрить в сексуальной распущенности труднее, чем Штефана — в девственной целомудренности. Демон не хотел ничего понимать. У него горели трубы. Стопарь коньяка, принятый в начале конференции, Мурмуру был что слону дробина. В отличие от своего сомлевшего визави писатель уже минут двадцать как находился в состоянии абсолютной трезвости и ему не терпелось поскорее нализаться.

— Я опрометчиво пообещал Вам ужин, и должен сдержать своё слово. Но у меня нет никакой охоты шариться сейчас по кабакам. А Вам нужно залечь на дно и где-то переждать, пока уляжется буря. Хотя бы до утра.
Штефан положил ладонь на колено ангела. Колено было ничего так. Для мужского.
— Предлагаю Вам провести эту ночь со мной... гм. То есть, у меня.
Ладонь переместилась ближе к паху. Мурмус ласково улыбнулся.
— Тем более, что мы уже приехали.
Лимузин плавно затормозил. Шофёр услужливо распахнул дверцу автомобиля. Солнечные лучи наполнили салон мягким розовым светом. Вечерело. Штефан вылез первым. Подал руку адвокату. Сам тот точно не дойдёт — переебётся.

Старинный викторианский особняк после знакомства с авангардистским мировоззрением дизайнеров несуразностью композиции, аляповатым сочетанием всех существующих стилей и монументальной внушительностью напоминал своего хозяина. Выложенное белым мрамором крыльцо ненадолго задержало собутыльников, но они преодолели его сверкающее скользкое пространство где ползком, где на четвереньках, где цепляясь зубами за перила. Писатель толкнул плечом массивную резную дверь. Спотыкаясь, продолжил путь с обмякшим на плече Липтоном, как отважный партизан, не желающий бросать контуженого товарища на поле боя. Или как первобытный охотник, волокущий в родную пещеру только что убитого мамонта.
Длинный, увешанный расписными гобеленами и картинами в золочённых рамах холл неожиданно кончился большой гостиной. Стены были декорированы алым бархатом, на полу расстелен пушистый ковёр. В разожжённом камине уютно потрескивали поленья. Штефан допёр свою ношу до полукруглого дивана в центре комнаты. Плюхнул ангела на груду подушек, разогнулся, потёр одеревеневшую спину и заорал на весь дом:
— Морибэрр!
В дверях гостиной показалась чья-то бесконечно печальная физиономия.
— Да, сэр.
— У нас гость, — Мурмур горделиво подбоченился. — Яств мне сюда разнообразных; вина, виски, брэнди, коньяка, абсента, водки... и чего-нибудь покрепче для настроения.
— Сию минуту, сэр, — физиономия исчезла. Когда дворецкий вернулся с выпивкой и подносом закуски, мужчины проводили время на диване в тесных объятиях друг друга. Вернее, обнимал Штефан, а Монти, наверное, пробовал сопротивляться. Схватив первую попавшуюся бутыль (грушевый кальвадос, отличное начало беседы), писатель приложился иссушёнными губами к вожделенному источнику хорошего расположения духа, довольно крякнул и протянул Монти полный до краёв бокал.
— А теперь поведайте ещё раз с самого начала Вашу печальную историю любви.

Отредактировано Stephan Grabowski (23.12.13 07:11:29)

+2

12

Как приехали, куда приехали, и почему нужно было оставаться в этом незнакомом, а потому подозрительном месте, Хадраниэль уже не понял. Не понял, не запомнил, да и услышал-то краем уха, расплываясь в человекообразную аморфную лужицу прямо на сиденье. Его хватило ещё на часть пути: примерно до конца ступенек, после чего мужчина окончательно подчинился воле рока  и чужой твёрдой походке.
Праздному наблюдающему со стороны могло показаться, что Липтон отключился от чрезмерной дозы переживаний и колоссальной, по собственным меркам, - алкоголя. На самом деле он попросту заснул. Покачивание на чужом плече, пусть неравномерное и вовсе не бережное, сперва навеяло лёгкую расслабленную дрему, а затем и вовсе  погрузило в сон. Весьма короткий, но крепкий и содержательный.

Рекламная пауза. Спонсор рекламной паузы C2H5OH Incтм.
C2H5OH Inc.тм: «И галлюцинации – в радость!»

Он оказался в пустоте, заполненной золотистой дымкой. Впрочем,  не в одиночестве. Туда же за ним преданно последовал  слон - тот самый, которого Монтгомери с таким старанием только что раздувал из мухи глупости в салоне автомобиля. Проявленное усердие явно не прошло даром: животное получилось по-настоящему огромным, гипертрофированно лопоухим и длинноносым, с добрыми голубыми глазами. Почему-то ярко-васильковым, в белых ромашках и радужных яблоках. Когда  ангел подлез под брюхо, чтобы лучше рассмотреть своё творение, слон оставался неподвижен, чуть погодя повернулся вправо и влево, чтобы покрасоваться с боков. А затем вдруг взмыл вверх и вниз, подхватывая на спину ставшего совсем крохотным седока.
Дымка тут же расступилась, бросилась в лицо звёздным ветром, открываясь перед стремительно летящей фигурой, но по-прежнему осталась почти беспроглядной: что или кто скрывалось под ней, и находилось ли что-нибудь вообще, Монти не знал. И не стал протестовать и задавать вопросы вроде того, куда они летят или что будут там делать. В конце концов, раз это Его слон и Его сон, то вреда ему не причинят, а наблюдать за изредка пролетающими мимо кометами куда интересней, чем беспокоиться. 
Не было никакой нужды  держаться и сохранять равновесие из соображений безопасности. Разноцветная спина разноцветного Бамбо могла посоперничать размером со школьным футбольным полем. Вскоре ангел с воплями ребяческого восторга уже бегал по слону,  пытаясь подпрыгнуть и подольше зависнуть в воздухе. Маленький эксперимент: приземлится на основание хвоста, или нет. Но если на взлёте ему и вправду удавалось оставаться добрых две-три  секунды, то приземляться получалось почему-то плохо. Вскоре Монти понял: из-за обуви. Странно, но обычно такие удобные ботинки на плоской эластичной подошве, в теории почти идеально созданные для прыжков в высоту, стали проваливаться и застревать в морщинистой шкуре с досадной частотой. Недоуменное терпение иссякло, когда Липтон  наконец неуклюже шлепнулся, растянувшись во весь рост. Всё ещё лёжа на спине, он подтянул коварную конечность поближе и уж было вознамерился сорвать со ступни жуткий ботинок, как вместо рифлёной поверхности нащупал тонкий длинный нарост. При вдумчивом изучении по миллиметру в наросте был опознан каблук, точнее шпилька. В бывшем ботинке - изящная белая женская туфелька сорок шестого размера. После глубокомысленного нечленораздельного мычания, двух шлепков по щекам и одного щипка за локоть осмотр продолжился и выявил новые отклонения в привычном облике. А именно белые кружевные чулки на подвязках вместо носков (серого и оранжевого, он помнил очень чётко!), белое декольтированное платье вместо костюма и по-прежнему белые перчатки по локоть вместо часов - здесь Монти даже выиграл в количестве, потому что на руках красовалась пара взамен одного экземпляра.
Времени удивиться и возразить не осталось. С неба финальным аккордом  упала полупрозрачная простыня, очевидно, предназначенная на роль фаты. Упала и окутала со всех сторон, скручивая и скручивая трепыхающуюся жертву бесконечными новыми витками ткани, так что грудь сдавило мощными тисками и совсем не осталось воздуха, чтобы дышать…

- Ох! – очнулся Липтон так же резко, как и провалился в беспамятство. Прикинуть, сколько нужно было валяться в беспамятстве, чтобы обстановка настолько резко изменилось не помогло всё то же ощущение спертости в лёгких.  Оказывается, всё это время он действительно барахтался, ещё энергичней продолжив, стоило осознать, что именно на него навалилось. Или кто – в последнем случае закономерно было бы предположить, что новый знакомый решительно отказывался отцепиться из-за крайней усталости. Подумать же, кому, в таком случае, пришлось тащить в дом их обоих, Монтгомери снова не успел и окончательно забыл сделать это до того, как оно показалось важным.
К анализу и рефлексии не располагал и заманчиво промаяковавший перед носом бокал. Бросив косой взгляд на ногу (мало ли), адвокат принял напиток, как японец визитную карточку, - двумя руками и чуть ли не с поясным поклоном. Хотя в последнем случае голова попросту перевесила всё остальное тело, и ему пришлось приложить колоссальное усилие, чтобы выпрямиться вновь.
- Вам..ээ..не душно? – осторожно осведомился ангел. Говорить совсем не хотелось. Он и так наверняка наскучил Венковичу  жалобами в салоне, да и, по правде говоря, всё было не так уж плохо. Ровно до того момента, когда кальвадос пролился в онемевшую глотку и заставил Вспомнить Всё.
- Мы…  встретились с ней, наверное, веков двадцать назад*. Я тогда ещё безвылазно торчал у Врат. Служба, охрана, постоянный поток иммигрантов на небеса, работа, работа, работа, никакого просвета в жизни. Да ещё та история с Моисеем не забылась до конца**. Неприятно, конечно, что так получилось, мы ведь, в конце концов, хорошо поладили. Но осадок-то остался. И вот она – настоящий ангел. То есть не потому что просто ангел, а.. сложно описать… смотришь – и душа улыбается.  Лет триста не решался подойти, всё ходил вокруг и не решался.
– Триста лет туда, двести – сюда, и она моя, верите? Моя Камаэль. Вряд ли. Сам не верил. Тысяча лет вложилась в один день. Не заметил, как и на земле-то оказались. Вообще ничего не замечал. Ни-че-го, -  Липтон презрительно фыркнул. Слепцом как был, так и остался.
- Не так давно, лет пятьсот назад, скачу после перерождения в условленное место… Мы всегда договаривались, где встретимся. Ведь так сложно порой подобрать подходящие тела соотечественников, да ещё и близко живущих. А она уже ждёт меня у ворот. Только она – это он.  Глаза её, её улыбка, запах. И мужское тело. Такой вот сюрприз, - слабая улыбка потонула в остатке напитка на дне. Откровение подходило к концу. Возможно, это был первый случай за много лет, когда он рассказывал, пусть скудно, но всё и сразу. Ни Андрас, ни Рамиил в счёт не шли, знакомство с ними продолжалось куда дольше и успело перейти в почти безоговорочное доверие.
– А я струсил. Не сбежал и не принял. Сразу. Это проклятое «не ложись с мужчиной, как с женщиной» теперь снится мне по ночам.  До сих пор не могу понять, представить боюсь, как она это терпит.  Совершенно не изменилась внутри. Да и снаружи… Вот представьте меня в женском теле, а? Обхохочешься. Только ей идёт невероятно. Знаете, он прекрасен, даже когда чистит зубы и ест бутерброды с помидорами, - умильно-дебильное выражение расползлось по лицу густой патокой. Монти вновь несло и раскатывало в тонкий пластилиновый блинчик.
- Глупо искать ответы в книгах, да. Но больше никто не знает! – закончил ангел, погрозив вверх кулаком. Чуть погодя, очевидно, поразмыслив, повторил тот же жест в противоположном направлении. – Всё грозят седьмым кругом и вечным огнём. Ладно б одному, но ведь двоим! И что мне делать.

* В связи с крайней занятостью одной стороны и нежеланием мешать другой оригинальная история может редактироваться, дополняться и изменяться по обоюдному соглашению. О чём будет объявлено впоследствии заранее.
** Мифология.

+3

13

Рыдания Штефана, наверное, достигли горних ангельских чертогов, зацепили верхние слои атмосферы и, вполне возможно, засветились на частотных волнах датчиков пролетавших мимо мурсианских тарелок. Нет, правда: он плакал в два, в четыре, в тридцать четыре ручья, ни мало не стыдясь и даже не думая притворяться, что то не слёзы вовсе, а всего лишь избыток выпитого, заполнив и без того проспиртованное тельце по самую макушку, нашёл выход наружу маленьким импровизированным фонтаном. А ведь последний (и первый, собственно говоря) раз Мурмур лил слёзы так искренне, когда в Аду в связи с кадровой перестановкой сместили предыдущего Дьявола. Просто тогдашнего Сатанаила Люциферовича и Демона Нетерпимости связывали прочные деловые отношения в рамках взаимовыгодного сотрудничества и обмена профессиональным опытом... короче, бухали они вместе. Эх, хороший был дядька, да погорел. В буквальном смысле.

Однако поведанная Липтоном история налётом декадентского пафоса и заковыристостью сюжета превосходила и античную драму, и средневековую трагедию, уделывала любую мыльную оперу обилием никому не впёршегося психологизма, и даже хроники пьяных похождений самого Грабовски масштабом, глубиной и эпичностью глупости заметно проигрывали этому аспекту биографии ангела. Как тут не возрыдать?

— Монтгомо... гомо, ик... момо... меррри, — отчаявшись выговорить имя собеседника в соответствии с паспортной записью, демон обхватил ладонями голову адвоката и звонко поцеловал его во влажный лоб, — Моня! Моня, ты — мужик. Однозначно.
Штефан многозначительно поднял вверх указательный палец.
— Но девкой был бы краше.
В глазах писателя светилось не столько желание помочь внезапно обретённому другу разгрести завалы на любовном фронте — хотя, не даст соврать провиденье, оно там тоже было, — сколько страсть к экспериментаторству и чисто демоническая тяга подвергать макабрическим метаморфозам всё, чего ни касалась его извращённая сущность. «Я часть той Силы, что вечно хочет Зла, но нажирается в зюзю и занимается благотворительностью»*. Упившийся Штефан продуцировал якобы благонамеренные начинания в таких объёмах, что их хватило бы замостить в три слоя всё дорожное полотно Преисподней с первого по девятый круг включительно.
— Я тебе говорю. Ты просто обязан попробовать! Ради Неё, себя и будущих поколений, которые, вдохновившись твоим примером, познают радость свободы любить друг друга независимо от пола, физиологических особенностей, политических убеждений и наличия дурных привычек. Даже если она мужчина, а ты бесхребетная инфантильная тряпка, это ничего не значит. У каждого свои недостатки.

Мурмур смахнул со стола батарею пустых бутылок (пока Липтон разорялся, Штефан тоже времени даром не терял, не пропадать же добру) и вскарабкался на него со всем доступным ему сейчас изяществом, слегка подпорченным разболтанным вследствие чрезмерных возлияний ощущением реальности и окружающего пространства. Нести чушь с броневика у него всего получалось неплохо. Жаль, дисциплинированности немного недоставало — тогда, глядишь, костры инквизиции в своё время сменили бы пожары мировой революции.
— Доколе?! — прочистив горло остатками cкотландского вискаря, Мурмус грохнул последнюю бутылку об угол стола. Мужчину слегка штормило. Но широта души писателя едва ли уступала амплитуде его колебаний: в своём воображении Грабовски вновь обращался к толпам внимательных слушателей. — Доколе, спрашивается, мы будем терпеть эту позорную зависимость от навязанных нам гендерных различий? Я... то есть, ты! Ты, Моня, имеешь полное право ложиться в постель c кем захочешь, не боясь быть побитым каменьями этих дутых морализаторов. Ты должен доказать, что внутренне содержание превалирует над внешней обёрткой, что оболочка — лишь бюрократическая условность. Будь ты снаружи хоть ёжик преклонных годов... Но довольно праздной болтовни.

Спрыгнув на пол, демон подошёл к огромному шкафу в глубине комнаты. За разверзнутыми створками обнаружился целый склад вешалок с одеждой и обувных коробок, за доступ к которым любая салонная леди отдалась бы в добровольное рабство. Нет, не спрашивайте, откуда, зачем и с какими порочными целями у Штефана было заныкано столько женского шмотья — он и сам не ведал. В данный конкретный момент. Впрочем, так и быть, приоткроем завесу тайны: внушительная доля всех этих блузок, кофточек, юбок, платьев, лифчиков, корсетов, корсажей, халатов, комбинаций, камисоль, бюстье, колготок, подвязок, чулок, боди, танго, танг, стринг, бикини, панталон, туфель, сандалий, балеток, перчаток, минеток, горжеток* и других деталей дамского гардероба попала к писателю ценной бандеролью или была просто подброшена под дверь изобретательными поклонницами. Штефан трофеи хранил, исправно стряхивал с них пыль и устраивал геноцид случайно залетавшей в его владения моли, но возможности найти фетишным вещичкам практическое применение пока не представлялось. И вот он, момент истины!

Выбрав из всего многообразия вариантов пару чёрных лаковых туфель на высокой шпильке, демон торжественно вручил её Липтону.
— Надевай. — Мурмус отечески похлопал адвоката по плечу. — Сегодня ты станешь женщиной.
О, сколько юных дев, мучимых неразделённым чувством к титану изящной словесности, мечтали услышать из его уст эту пылкую фразу. Здесь, в сокровенном полумраке гостиной, под покровом наступающей ночи. («Ох, и засиделись же они!») Всё было в ней: и сладость ожидания, и томление первородного греха, покушающегося на никем ещё не опороченную невинность...
Но досталась она почему-то Монти.


*Эпиграф к роману Венковича "Мастер и Маргарин".
*Я просто сходил в Педивикию, не думайте обо мне плохого. Хотя чего уж там... думайте.

Отредактировано Stephan Grabowski (24.12.13 06:49:49)

+3

14

Липтон пылал. Горел изнутри, подогреваемый антиалкогольным коктейлем (три порции коньяка, две кальвадоса, смешать, но не взбалтывать). Обугливался снаружи, переливаясь такими оттенками энтузиазма, которым всего чуть не хватало до инфернального. Вдохновенная речь нашла своего слушателя! Единственного, кому представилась возможность оценить силу воздействия демонического убеждения на подготовленную и разрыхлённую почву внимания трезвым умом крепкого ангела.
Иначе с какой бы стати после длинной паузы он принялся отбивать ладони восторженными аплодисментами и в запале попытался вызвать оратора на бис.
Но вдоволь побезумствовать Хадраниэлю всё же не дали. Сон и смутные предчувствия намеревались сбыться, найдя себе проводника в реальный мир. Несколько своеобразного, стоило признать, но как неисповедимы пути Господа, так и безмерна любовь Его к   шуткам. Зачастую непостижимым. 
- Ух ты. Это всё Ваше? - без тени насмешки поинтересовался Монти. Понимание, что ляпнуть подобное было верхом (точнее, слабенькой серединкой по сравнению с уже сотворённым), глупости, пришло сразу. Прикусить язык адвокат не успел, ограничившись стеснённым пояснением. - То есть принадлежит Вам? Тебе. Да-да, я понял.
Быстрый взгляд в копи галантерейной роскоши не заглушил любопытства. Напротив, любовь к свежим впечатлениям не только не заставила его протрезветь, но и рванулась вперёд, чтоб загодя запнуть подальше боязливость.  Да и что ему терять? Самоуважение осталось ещё в магазине вместе с пиджаком и чьей-то фотоплёнкой, которую вот-вот должны проявить. Возвращаться ни домой, ни в гостиницу уже не хотелось. 
- Попробовать… - монотонно бормотнул Липтон, хватая туфли левой рукой до того, как правая успела вцепиться в волосы. Избавление от ботинок и носков заняло меньше минуты.  Напоследок он на всякий случай приложил новую обувку к ступне, но и здесь ошибки не было: точь-в-точь по размеру, хорошая новость, особенно если не вдумываться, как выглядит женщина, носящая такие калоши. 

Окаблученный Монти походил на младенца, делающего первые шаги, причём совершающего этот подвиг в прыгунках. С единственным различием: любой младенец, которому удалось бы поставить ноги, как то удавалось многоуважаемому адвокату, попал бы либо под вечный присмотр педиатров как редкий случай неизлечимого рахита, либо к циркачам с перспективой сделать блестящую карьеру гуттаперчевого мальчика. Ноги, не привыкшие к малоустойчивым подпоркам, изгибались под страшными причудливыми углами, будто бы у Липтона не было костей вовсе или они ежесекундно ломались. Болезненно-недоумённая гримаса ярко свидетельствовала в пользу последней версии.
Сперва он решил вытянуть руки по швам, но после первой же попытки опасно качнулся вперёд, передумал и вскинул ладони вверх, складываясь в неправдоподобное подобие картины "Последняя миля. Утро перед расстрелом". Скосил глаза на каблуки, затем на два дюйма пола перед собой, на носки туфель, решительно шагнул - и, разумеется, тут же зацепился за край ковра, лежавший за третьим необозримым дюймом. Грохот падающего тела раздался одновременно с дребезжанием фарфора, судя уже только по чистоте получившегося звука - баснословно дорогого.
- Не очень удобно, - попробовал оправдаться Монтгомери из-под правого колена; при падении он успел совершенно немыслимо запутаться в ногах и завязаться в узел имени себя так, что городской клуб йоги обязан был нервно курить прану в сторонке. Где-то в районе копчика хищно сверкнули осколки поруганной вазы. Судя по блеску, фарфор не сдался под пятой вандала окончательно и явно задумал недоброе, ожидая часа расплаты.
- Династия Дзынь, да? Или что-то из славного города Бредзена? - обеспокоенно пробубнил Липтон уже из-за левого локтя. -  Где-то у меня хранилась почтовая открытка с фотографией похожей вазы. Хотите, подарю, пока будут склеивать? Чтобы вы не расста... Ай!
Беспокойно шевелиться в попытках идентифицировать, где ноги, а где руки, оказалось роковой ошибкой со стороны рассеянного бедолаги. Ваза, как настоящая аристократка крови, сумела найти способ отомстить убийце после смерти и глубоко впилась в ту беззащитную часть тела, которой обычно не поворачиваются к хорошим знакомым.
Дальнейшие попытки укротить строптивую обувь продолжились только после тщательного осмотра пола на тех участках гостиной, где можно было повернуться без риска для обстановки и жизнь. Сгущающаяся темнота изрядно мешала, тормозя обучение и ставя подножки. Он успел упасть ещё несколько раз, прежде чем нашёл подходящее положение тела, и вывернуть ногу – пока не научился в этом положении ходить. Время шло своим чередом. Сумерки за окном особняка окончательно уступили непроницаемости ночи.

- …Мырфырвыр... - приободрённый Хадраниэль не заметил, как начал мурлыкать нечто, на  деле представлявшее собой перепевку модного шлягера, ни слов, ни названия которого он никак не мог припомнить.  - Как там было-то в "Подвале мэра".. О, кажется, я понял, как у них это получалось!
Он на пробу покрутил бёдрами – ничего не произошло. Наконец-то освоенный способ держаться, а главное, передвигаться на каблуках почти не имел изъянов. За исключением, возможно, несвойственной прежним манерам раскованной, почти развязной, лёгкости.
- Всё дело в центре тяжести, он смещается! – радостно объявил Липтон. – Наклониться немного вот… так… - перегнувшись почти пополам, мужчина ловко подхватил с пола бутылку и отсалютовал ею демону. – Вуаля! Я сейчас и по лестнице пройтись не побоюсь. Или сплясать канкан. Или сорок-семь. Или вот.. «Огурчик»! Не веришь?
Солнечную улыбку ребёнка, ожидающего похвалы за исправно выполненный урок, портила лишь слабая перекошенность физиономии в целом. Однако, учитывая героическую стойкость адвоката после коротких, тем не менее, обильных возлияний, можно было простить ему такую малость, как несимметрично прыгающие брови и сбившиеся в кучку глаза.
- Музыку мне, - внезапно повелительным тоном потребовал Монти. И с надеждой повернулся в сторону дверей: ведь если все  бутылки и подносы появились примерно оттуда, там же следовало искать и пищу для души. По крайней мере, он был в том уверен.
- Ну? Пожалуйста, - заточенный каблук своенравно впечатался в пол, нетерпеливо хлопнули ладоши.  Жажда действия не позволяла  даже присесть.

+2

15

"Притягивай её к себе, как будто хочешь взять её прямо сейчас! Касайся её так, как будто её талия – это единственное, что существует для тебя. И отталкивай так, как будто она разрушила твою жизнь!" (с) какой-то пафосный автор

И снова демон плакал. Но теперь уже от смеха.
Хрен с ним, с фарфором. Мурмусу никогда не нравилась эта ваза. Он в неё бычки бросал.
— Во! — давившийся хохотом писатель показал товарищу большие пальцы, наблюдая с дивана за попытками Липтона освоить технику вращательно-обольщательных движений нижней частью туловища.
На непритязательный нетрезвый взгляд Штефана, баба из Монти вышла(бы) вполне ничего-себе-с-пивом-потянет. Ну и неважно, что гарцевал он на каблуках, как хромая кобыла на коньках. Зато какой задор. Какой энтузиазм! Сколько пленительной грации появилось в движениях под конец ноголомательного дефиле. Тренировка однозначно удалась. Если Монти когда-нибудь таки всерьёз решится заменить условную «игрек-хромосому» аналогичной «икс», то затмит своим неуклюжим очарованием первых красавиц города. Последние помрут, захлебнувшись собственной желчью, в завистливых обидках у порога конкурентки.
Хохот сменился непродолжительным молчанием. Мужчина задумался. Ангел сейчас вроде как за даму, а смеяться над дамой — это ведь некультурно, правда же? Раскаявшийся Мурмур решил примерить на себя роль джентльмена, вняв необычной просьбе.
— Ща, ща. Ща мы всё оргазмируем! То есть, ор-га-ни-зу-ем, — заявил он, вскакивая с дивана и с гусарской лихостью хватая «даму» на руки.
Демон покачнулся. Ноги у него уже малость заплетались, а господин адвокат, несмотря на лёгкость нрава, лёгкостью телосложения не отличался. Хоть и здоров, и силён, и вынослив как племенной скаковой жеребец был писатель, только даже у него на миг в зобу дыханье спёрло, а в спине, ближе к области крестца, что-то надрывно хрустнуло от неподъёмной тяжести ноши. Но вспомнив, что он выше ангела на целых три сантиметра, а значит, всяко должен быть сильнее зачёркнуто круче, Мурмур сумел избежать позорного падения: гордо расправив плечи и стараясь не материться (хотя бы вслух), демон ловко обогнул останки погибшей вазы на ковре и пинком распахнул дверь гостиной.

Дальше их путь пролегал через уже знакомый коридор прямиком в бальную залу. (Да, была тут и такая. А как же. Да, простаивала большую часть времени без дела. Нет, прилепленное жвачкой к окну текстом наружу объявление «Помещение сдаётся в аренду. Религиозных фанатиков, последователей уринокомпрессионной аюрведы и членов клуба анонимных анонимоненавистников просьба не беспокоиться и не беспокоить» осталось от предыдущего владельца. Честно!) С огромным облегчением, чуть смазанным предчувствием скорейшего обретения межпозвоночной грыжи, писатель отпустил мистера Липтона изучать местность на своих двоих; сам же занялся обеспечением музыкального сопровождения предстоявшего сумасбродства.

Возле входа в зал, на украшенном ажурной резьбой деревянном столике пылился старый граммофон. Штефан питал к современной эстраде по-стариковски ничем, кроме бережно лелеемых предрассудков не оправданное презрение. Хиты последних двух-трёх столетий своим звучанием вызывали у бывшего инквизитора лишь изжогу. Его изящная натура, взрослевшая в эпоху менестрелей, благородных рыцарей и знатных вельмож, требовала чего-нибудь более тонкого и привычного для слуха — пения сладкоголосой лиры, переливчатой мелодии флейты, на худой конец, манерного треньканья арфы. Однако в этот раз притязательный вкус Мурмуса оказался практически удовлетворён: игла опустилась на виниловое ложе, и из-под её острого язычка полилась довольно приятная слуху музыка*.
— Мадам... муазель, — писатель изобразил низкий поклон, едва не столкнувшись лбом с собственным отражением в полу, — па-азвольте Вас на танец.
Дыхнув в лицо адвоката перегаром, он увёл (увлёк, унёс, закружил, как ураган) его в центр зала. 

И отжёг. Так отжёг, проказник — аж паркет задымился. Мало кто знает, мало кто выжил, после того, как узнал — Штефан был отменным танцором. Но жутко стеснялся этого своего таланта, считая, что настоящие мачо не танцуют, тем более — не танцуют друг с другом. Но раз Монти сегодня не совсем Монти, а почти какая-нибудь Моня Лиза, можно и изменить принципам. Мистическим образом симфония выверенных и отточенных движений, замысловатых коленец, сходов-расходов, разворотов и кружений не обернулась обширным набором травм для обоих плясунов. К занавесу действа сердце Мурмуса стучало громче, чем каблуки Липтона. Взмокший демон повалился на софу возле столика, где стоял граммофон. За высокими, ничем не скрытыми окнами зала величаво плыл в окружении звёзд серебряный галун луны.
А пластинка всё играла. На смену танго пришла какая-то легкомысленная мелодия, смутно знакомая Штефану по частым алкогольным рейдам в местные бары, пабы и прочие злачные места.

*Вот она, вот она, на движок намотана! (с)

Отредактировано Stephan Grabowski (26.12.13 11:54:30)

+1

16

Мужчины не танцуют! Вспомни Джона Уэйна, Арнольда Шварценеггера! Арнольд не танцует! Он даже ходит с трудом! ©
понятия не имею, кто

- Знаешь, что я т’бе скажу? Ха-а-а-ар-р-роший ты мужик! – доверительно сообщил Монти прямо в лицо демону, похлопывая того по плечу.  После ликующего кружения в карусели танго ноги мелко подрагивали, грудная клетка ходила ходуном и грозила сломаться от чересчур частого дыхания, которое выравнивалось постепенно, с большим трудом. Добираться до Венковича ему пришлось ползком на четвереньках, благо упал Липтон не так далеко, и подниматься, равно безжалостно используя подручные предметы, мужские ноги и  ножки мебели. Вот почему сейчас он стоял над писателем в жутко неустойчивой позе, качаясь не хуже тонкой рябины, которой, по местной трагической легенде, почти удалось перебраться за реку в поисках счастья – чтобы обнаружить на месте брутального красавца дуба дедушку-баобаба, давно успевшего забыть, для чего и почему нужны юные нимфетки. 
- Хороший, - повторно кивнул ангел. – Хоть и д’мон.  Хороший д’мон, ха!
Последние слова он уже натурально прохихикал, то ли посмеиваясь над дурным каламбуром собственного сочинения, то ли извиняясь за мелкопоместный шовинизм в самый неподходящий для  него момент, то ли полнее осваиваясь с амплуа польщённой дЕвицы. Смех вправду вышел тонким, пусть и перемежал его вполне себе басовитый кашель. Внутренний голос подсказывал, что ограничиться  укрощением каблуков будет невозможно. Многие знакомые Липтону барышни о шпильках имели лишь примерное представление, предпочитая куда более удобные обувь и одежду, чем диктовали цветные страницы модных иллюстрированных изданий в газетных киосках. При том нисколько не проигрывали подругам в женственности, что заставляло покопаться в предмете глубже, раз уж вышла такая оказия. Стоило попробовать что-нибудь ещё.
Граммофон за плечом не думал униматься. Однако следующая мелодия, вопреки ожиданиям, меньше всего походила на предыдущую*. Зато очень свежо воскрешала в памяти вечер, проведённый им в иной компании и в совершенно другом месте, однако примерно под ту же фоновую музыку**.   «Что за странная нарезка» - успел подивиться про себя адвокат, прежде чем над его головой вспыхнула лампочка свежей идеи, по форме подозрительно напомнившая обычный нимб. Пьяный небожитель, наконец, дошёл до кондиции, в которой не то что лыко вязать, маскировку поддерживать в надлежащем виде уже представлялось непосильной задачей. 
- Вообще-то это против правил, - голубые глаза Монтгомери вдруг стали серьёзными. Даже язык перестал заплетаться, настолько старательно он пробовал сосредоточиться на ускользающей мысли. Что-то там было про то, как любят развлекаться коллеги по цеху.  И про восторги Франка по поводу телодвижений девушек на каблуках. Раз уж он – временно женщина и даже с туфлями, почти как у Венеры, то дело остаётся за малым, не так ли?
Благоприобретённая легкомысленность сверкнула белозубой улыбкой,  настолько отличной от привычной, добродушно-беззлобной, что, казалось, появилась вообще на другом лице. 
- Но да пусть с ними. 
Усталость как рукой сняло. Он и нимб одновременно подмигнули собеседнику. В остальном же сохранить синхронность движений оказалось не так просто: сперва выпрямился Липтон, и только после секундной паузы, отдельно повисев в воздухе, за ним последовал светящийся кругляшок (видимо, ему изначально досталась доза побольше).   Ладонь, начавшая движение от бедра вверх, обрисовала линию талии под рубашкой, передвинулась к груди, затем выше к шее – и смяла воротник, оттягивая его в сторону.  Верхняя пуговица будто сама собой, без посторонней помощи, выскользнула из тканевого захвата, не оставляя ни малейшего сомнения: чтобы отблагодарить гостеприимство хозяина и окончательно добить себя самого, временно-женщина-в-мужчине Монтгомери выбрал странный, странный-престранный способ.
Он решительно вознамерился станцевать стриптиз.
В отличие от демона, Монти не умел танцевать и полностью отдавал себе в этом отчёт. Монотонное топтание под лиричные завывания на месте в счёт не шло, как и совсем недавно вышедшие из тренда ритуальные пляски призыва дождя и пиццы без помощи телефона. Но оттого тоскливей остался осадок в душе после окончания настоящего танца и тем энергичней ангел попытался его взболтать. Плавно двигаться всё равно не получалось, рисунок  мелодии не давал скатиться в томное, вдумчивое покачивание задом, и хотя бы за это стоило сказать исполнителям и судьбе «спасибо».
Пусть Хадраниэль через раз руководствовался принципом «это музыка не попадает в мой ритм!», застревал неловкими пальцами в прорезях для пуговиц, да и гладил чужие плечи с робкой осторожностью, в остальном его старанием можно было горы не просто свернуть, а стереть  в мелкую абразивную пудру. Прогибался максимально – так не получалось ещё пару стадий вменяемости назад, в нецеломудренном танго, когда откинуться назад под таким углом однозначно означало сломать позвоночник. Выписывал корпусом многоугольные восьмёрки – любо-дорого  посмотреть.  Не бухался по обыкновению, но невесомо приседал на одно колено  Мурмуса, чтобы мазнуть пальцами по шее, и тут же разворачивался на сто восемьдесят градусов, повторяя прикосновение уже сзади – кончиком крыла. Всё, не прекращая улыбаться: широко, дразняще, но не зазывно. Чтоб, не дай Бог, не подумали, что он вознамерился кого-то соблазнить.
На коротком ярком этапе прощания с рубашкой Монти держался особенно уверенно. Расстегнул не торопясь, но и не медля, чин по чину снял и спустил на пол шуршащим потоком… заодно словно впервые познакомился с собственными грудными мышцами, и, от радости, что они у него всё-таки имеются вполне себе ничего, распрямил плечи шире. С брюками же вышла заминка. Вполне предсказуемая, из-за отсутствия хоть каких-нибудь сведений о теории и практике. Знакомые танцовщицы брюк не носили, а собственное судорожное дёрганье у гардероба по вечерам (одна нога, как правило, нарочно застревала в брючине и не желала освобождаться без боя) вряд ли могло считаться эталоном для начинающего стриптизёра, тем более, стриптизёрши. Но он решил и эту проблему, просто зайдя демону за спину после показательного расстёгивания пряжки ремня. А там уж, вне чужого поля зрения, в рекордные сроки стащил нижнюю часть одежды с минимальными помехами – как раз вовремя для того, чтобы выпрыгнуть перед зрителем под занавес последних аккордов в одних боксёрах.
Силы исчерпались вместе с песней, зато вернулась тихая икота.  Уже не пытающийся вытянуться пограциозней Липтон кулём сполз на пятки, стащил с ног туфли и уткнулся носом в ладони. Пока что он не анализировал, что творил, и пока мог держаться на плаву, пусть с большим трудом.
- Тяжко быть женщиной. Может, как-нибудь в другой раз?.. - светловолосая голова склонилась набок, а плечо нашло опору в той же ножке стола, за который раньше приходилось цепляться.

* *развёл руками*  что это ещё могло быть
** Флешбэк флешбэка смотреть в следующей теме. Пользуясь случаем, передаю привет Франку и Генри. Ребята! С вами я тоже отныне буду пить только шоколадное молоко ;)

+2

17

Бывает такое состояние, когда душа просит тела. Когда уже, в принципе, не имеют значения ни степень доступности этого самого тела, ни его техническо-анатомические характеристики, и даже такая мелочь, как половая принадлежность предполагаемого объекта вожделения отступает на задний план под натиском взбунтовавшихся гормонов.
Умаявшийся демон не сразу заметил, что его поддатая «партнёрша», не направляемая больше ничем, кроме кривой синусоиды собственных нетрезвых мыслей, приступила к исполнению второй части мурлезонского балета. Хотя от балета представшее взору Штефана зрелище находилось так же далеко, как сам Липтон был далёк от победы в конкурсе бикини.
— Ой, — удивлённо вякнул Мурмур, вжавшись в софу. И на всякий случай загородился от Монти подушкой. Какой взбесившийся клоп укусил этого ангела за задницу? Прихреневший писатель холодел нутром, потел всем остальным и клялся себе больше никогда ни на этом, ни на том Свете не садиться пить горькую с идеологическим противником.
Но мало-помалу расслабился, наблюдая за пляской белокурой бестии. Даже начал тихонько урчать в такт мелодии. Любовный жар будоражил кровь, душа требовала разврата, до утра ещё как раком до Луны. Кульминация непотребной самодеятельности вышла весьма эффектной. С губ демона против его воли сорвался удовлетворённый стон.

Гнусно улыбаясь, он сверзился с софы и на четвереньках подполз к притихшему адвокату, который, похоже, уже находился на грани полного беспамятства. Споить доверчивого гостя и воспользоваться его беззащитностью? Можем, умеем, практикуем. Ну так а то, что мужик... мальчик или девочка — какая в попу разница?
— Прально, ну их, этих баб. — Демон игриво боднул Липтона макушкой в плечо. — Иди ко мне, а?
А вдруг это его шанс? А вдруг их свела Судьба? Раз они оба за столько веков не сумели до конца сориентироваться в собственных предпочтениях касательно межгендерных контактов, не самое ли время попробовать откалибровать сексуальный компас, слившись в пламенном экстазе прямо поперёк граммофонного столика? Ну чтобы уж наверняка. Поставив Липтона на ноги, демон от всей души схватился ладонями за его ягодицы. И...

...И ничего. Ничего не ёкнуло у писателя ни в груди, ни в штанах. Штефан расстроенно мял ангельский зад, а глаза его наполнялись светлой печалью человека, который вот-вот готовился сопроводить в последний путь богатого родственника и вдруг узнал, что его имя не упомянули в завещании даже мелким шрифтом на последней странице. Разочарованию не было предела.
— Ля-я, — ёмко прокомментировал ситуацию Мурмус. Перестав лапать филей собеседника, он со вздохом признался:
— Знаешь чё скажу, Моня... тока ты это, никому, да? Су-шай сюда. Я ж не этот... как его... не гомо... сенсуалист? Не гей, в общем. Обманул я тебя.
Он был почти пристыжен.
— Э-эх, — Штефан махнул рукой на ангела, который его уже почти не слышал/не слушал.
— Пшли, — сказал он и увёл Монти обратно в гостиную — лечить сердечные раны подручными средствами.
Пили долго и много.

***

Первым проснулся Мурмус. Причина пробуждения была уважительно неотложной: жутко хотелось пить. В голове стоял дым коромыслом, а во рту ощущался тяжёлый запах перегара. 
Разлепив налившиеся свинцовой тяжестью веки, писатель обнаружил, что лежит в джакузи в одной из комнат особняка. К груди он почему-то обеими руками прижимал здоровенный кухонный нож. Напротив оклемавшегося демона расположился, откинувшись на скользкий бортик, раздетый адвокат и видом бледного чела внушал всякие нездоровые опасения.
«Неужто я его убил?» — после ночи усердных возлияний и вакхических безумств Мурмус малость повредился смекалкой, поэтому соображал не ахти. Но перспективы бежать за лопатой и копать на заднем дворе двухметровую могилку его всё равно не радовали. — «Мамочки. Свинство какое...»
Писатель обмакнул палец в багровую жидкость, попробовал её на вкус. От сердца отлегло: субстанция оказалась всего лишь клюквенным пуншем.

Сплюнув, Грабовски лягнул адвоката пяткой. Тот в ответ дал такого храпака, что у демона заложило уши. Негодяй был не только жив, но и, судя по всему, именно сейчас придавался приятным грёзам о чём-то завидно непотребном. Цедя сквозь зубы проклятия на языке непереводимого демонического фольклора, Штефан выбрался из джакузи. На мужчине были только насквозь мокрая сорочка и чёрные боксёры. Тоже, естественно, мокрые, но не в этом заключалась интрига ситуации. Трусы принадлежали явно не Штефану. Даже сильное похмелье не могло помешать прийти к этому умозаключению ввиду его очевидности: во-первых, бельишко было писателю слегка тесновато в наиболее интимном месте; во-вторых, Мурмур обычно трусов вообще не носил. Ни своих, ни чужих. Из принципа.
«Слыхал я, чтобы футболисты после матча футболками обменивались, — думал демон, опорожняя в себя графин ледяной воды, найденный в буфете, — но вот нижним бельём? Это чем же мы с ним занимались ночью? Точно не в футбол играли, не...»

Утолив жажду, он вернулся к джакузи и похлопал всё ещё валявшегося в несознанке товарища по плечу. Потряс за другое, побил по щекам, пощипал за нос, но добудиться собутыльника так и не смог. Ангел спал, как младенчик в люльке, и лишь безмятежно счастливая физиономия своим видом наводила на мысли, что это был всё-таки сон, а не глубокая кома на фоне алкогольной интоксикации.
Грабовски нагнулся к самому уху адвоката.
— Мистер Липтон! — свирепо гаркнул он хорошо поставленным голосом когда-то великого полководца, привыкшего гонять в хвост и в гриву неотёсанных наёмников. Массивная хрустальная люстра под потолком затряслась, жалобно зазвенев, — Встать! Суд идёт!
То-то Монти удивится, когда по пробуждении узреет нависшего над собой демона, растрёпанного, всклокоченного, словно кошмарное явление Преисподней, облачённого в пропитанную чем-то красным рубаху и с острым ножом в руке.

Отредактировано Stephan Grabowski (10.01.14 07:11:47)

+2


Вы здесь » Задверье » шляпа специалиста и прочие жизненные истории; » Мы рождены, чтоб папе было стыдно (W!)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC